Итак, Юго-Западная Сибирь разнообразна. Как минимум, в первом приближении, можно сказать, что она двухчастна, и, что меняющимся соотношением, переменой связей и роли этих частей определяется значительная часть истории и пространственной динамики региона. Учитывая известную долю условности любых широких обобщений, стоит заметить, что двухчастность Юго-Западной Сибири всякий раз обеспечивалась разными факторами и процессами, преемственность которых достаточно часто можно поставить под сомнение. В целом же возможность говорить о двух находящихся в сложных и динамичных отношениях частях данной части Сибирской ойкумены восходит к природным факторам и исторической молодости региона, где данные факторы определяли общественную жизнь ещё на не очень отдалённых этапах его развития и продолжают влиять на развитие территорий через консервативность пространственных и общественных структур.

Речь о широко понимаемых лесе (тайге в нашем случае) и степи как метафорах зависимости укладов человеческих обществ от особенностей климатических и ландшафтных условий и об идее Юго-Западной Сибири как их широком пограничье, контакте и смешении северных частей степного мира и южных – таёжного.

Сложно говорить что-то определённое о временах совсем доисторических – находки археологов изолированы и они не всегда охотно строят обширные обобщающие схемы и рисуют красочные картины, но о кочевниках в нашем регионе можно говорить, начиная с датировок существования культур скифского круга, а о лесных племенах – с автохтонных досамодийских культур. Те выводы, что можно сделать исходя из анализа распространения поселений первого тысячелетия до н.э., позволяют говорить о смешении или совместном проживании племён степного и лесного круга в северной лесостепи – подтайге и южной тайге в пределах от Среднего Урала до Иртыша. Сказать, что-то более определённое сложно, но, как минимум, к середине второго тысячелетия н.э. трудно заметить, что базовое соотношение степных и таёжных культур кардинально поменялось: природные факторы в распространении местных обществ доминируют, зато можно сказать первые определённые вещи об их отношениях. Есть весьма интенсивный торговый обмен и есть властно-силовое доминирование кочевых тюркских племён (зависимые и союзные Сибирскому юрту племена в момент похода Ермака отмечаются вплоть до среднего Приобья, в то время как сам юрт скорее зависим от Ногаев и вообще есть дальняя периферия культурно-политического мира Чингизидов). Природная граница между степными и лесными ландшафтами может считаться малосущественной, прозрачной – для её преодоления и существует такая полития как Сибирский юрт. Зато более серьёзна такая природная граница как Урал – с ней связаны и сложности физических коммуникаций и относительная самостоятельность и немирность уральских обществ (свирепые вогуличи и башкирцы и довольно развитые общества коми – пермских и печорских).

Впрочем, эта отгороженность Уралом от обширной равнины, сейчас называемой Русской или Восточно-Европейской, даже на пользу – в 15 веке тут набирает обороты, а в 16 растекается по равнине динамичное и весьма гибкое государственное образование. Технологии присвоения и контроля пространства у него весьма многообразны, в него входят или связаны с ним разные земли, очень не похожие друг на друга, населённые самыми непохожими племенами – не зря Иван Грозный в письмах возвышает себя над европейскими монархами, считая своё достоинство императорским (термин не употребляется, но речь именно об этом). В активный контакт с Пермью русские вступают ещё в 14 веке (Стефан Пермский), а с середины 16 века массив земель, принадлежащих Московскому государю уже нависает над регионом. В тот же период происходит уникальное событие мировой истории – государство базирующееся на осёдлых земледельческих обществах находит технологии и способы фрагментации, присоединения и инкорпорации в политическую систему кочевых сообществ и территорий – меняется весь баланс сил в Степи – два достаточно мощных и развитых юрта – Казанский (Булгарский) и Астраханский покорены, Ногайский – весьма зависим от Москвы, а в 17 веке он окончательно ослабевает и рушится с приходом калмыков, также признавших зависимость от Москвы. В 18 веке процесс продолжится уничтожением военно-политического потенциала Крыма, серьёзным переформатированием казачьих сообществ и взятием под опеку казахских жузов. А пока с набегом небольшого отряда, опирающегося на такие технологические преимущества как умение пользоваться речными коммуникациями (по рекам и волокам Урал проще преодолеть физически), огнестрельное оружие и неясного происхождения уверенность, что юрт необходимо не просто пограбить, а именно завоевать и сесть в его столице править, признав при этом высокую руку Московского цесаря, регион вступает в полосу серьёзных изменений общественного ландшафта.

О первом столетии после прихода русских нельзя сказать, что всё тут же кардинально изменилось – граница со степью закрылась, а пути через Урал стали широкими и общедоступными. Во-первых, ни у кого не было желания терять выгод торговли со степью – в 17 веке сырьё для кожевенных промыслов Тюмени, Тобольска и Томска активно доставляется кочующими южнее племенами, во-вторых, налаженные коммуникации означают и возможность набегов. Кучум подкараулил Ермака уже в южной тайге – в месте впадения Вагая в Иртыш, Кучумовичи первую половину 16 века кочуют в Ишимской степи, до их полной инкорпорации в качестве князей Сибирских в московский политический класс, земледельческое освоение земель обычно начинается с создания острога и при нём слободы (а вокруг уже появляются деревни), да и строительство каменного Кремля в Тобольске уже в самом конце 17 века затеяно не зря. Через Урал хоть и идёт поток переселенцев и осуществляется ввоз русских товаров (а пушнины обратно), правительство весьма озабочено сохранением барьеров – с целью контроля над процессом переселения и обложения торговли пошлинами.

В целом можно сказать, что первые поколения русских создают в регионе общество, опирающееся на Сибирский юрт как на базис, не уничтожают, а трансформируют его. Инноваций много, некоторые из них весьма интересны – как, например, распространение регионального топонима Сибирь на огромную территорию северо-восточной части Евразии, на быстро создаваемую, творящуюся группами охотников за пушниной, торговцев, военно-административных отрядов и первых крестьян новую страну. Регион расчерчивается новыми речными путями и прилегающими к городам и слободам окрестностями, торговля через Урал постепенно становится важнее торговли через подтайгу – северную лесостепь, но о резкости перемен говорить сложно. Новые общества слишком подвижны и неустойчивы, перемены обратимы, старые связи ещё сильны.

О новом цикле пространственной динамики региона можно начинать говорить с миграций калмыков, которые, как любые перемещения степных народов, редко бывали исключительно мирными и затронули рассматриваемый регион. Проблемы безопасности сибирских городов обостряются с усилением политического образования в регионе, откуда вышеупомянутые калмыки вышли, - Джунгарии. Периферия его влияния затрагивала весь юг Западносибирской равнины, активные войны Джунгария вела с кочующими южнее казахскими жузами. Технологии решения проблемы джунгарской угрозы применяются как старые (засечные линии, контроль за речными барьерами, посадка казачьих формирований), так и новые (регулярные войска, крепости вместо острогов, централизованная военная администрация), но итог один – северная часть региона отгораживается от южной, внутри региона пролегает мощный барьер, связи минимизируются (даже общение с занявшим южносибирскую степь Средним жузом осуществляется чаще через Оренбург). У процесса много самых разнообразных последствий (активные внутренние миграции в пределах северной части региона из Тобольского и Верхотурского уездов на более плодородные почвы лесостепи – в районы слобод Коркиной и Царёво Городище, Ялуторовска, более тесные связи южной части региона и его инкорпорация в казахскую степь), но останавливаться на них подробно не будем.

Следующий этап цикла приводит к ситуации полностью противоположной той, что мы имели накануне похода Ермака: с усилением зависимости казахских жузов от Империи и началом формирования системы внутренних округов, внутренняя граница региона сначала приобретает характер одностороннего барьера, а затем известную прозрачность, но теперь речь идёт о военно-политическом и экономическом доминировании обществ, сложившихся в северной части Юго-Западной Сибири. Конец 19 века – фаза активной инкорпорации южной части региона в хозяйственную систему Империи. Железнодорожное строительство, изъятие земель у казахских родов, земледельческая колонизация, рост городов, всё это приводит к очередной инверсии – север региона быстро превращается в периферию, экономическое ядро Юго-Западной Сибири - Омск, превратившийся в центр Западносибирского генерал-губернаторства ещё будучи военно-административным городком с неясными перспективами на границе со степью, растёт столь же быстро сколь быстро осваиваются окружающие его сибирские чернозёмы (так что могильщик Тобольска – не абстрактное ухудшение географического положения, а рост и развитие Омска).

Но, говоря о циклах, сложно забыть, что всякая инкорпорация таит в себе новую дифференциацию: её первые признаки - границы Акмолинской области, создание Степного генерал-губернаторства – территория нового освоения воспринимается отдельной от старой части Сибири, охваченной теми же процессами переселения и формирования городской промышленности. Связность и административно-экономическое единство региона на то время очень хорошо иллюстрируется событиями и ходом военных операций Гражданской войны, но логика социального проектирования сильнее: в 20-30-е годы регион делят между ленинской Российской федерацией и сталинским этно-экономическим проектом Казахской ССР. Во всех сетках АТД просматривается как приоритет новой промышленной экономики (большие края с опорой на индустриальные Свердловск и Кузнецк), так и некое подспудное желание отдать показавших себя неблагонадёжными в Гражданскую войну Тобольск, Омск, Кокчетав и Петропавловск с сельскими переселенческими районами под опеку новых пролетарских столиц (того же Свердловска, Алма-Аты и Новосибирска). В принципе, начиная с этого периода, можно ставить вопрос о постепенном разрушении двухчастности региона, ещё поддерживаемой в административно-политическом плане: Тюмень серьёзно тяготеет экономически к Свердловску-Екатеринбургу, Курган – к Челябинску, Ишим – к Омску, в 60-х в Северном Казахстане быстро растёт новая региональная столица – Целиноград, можно говорить о вполне естественной дифференциации в форме провинциализации.

Однако о продолжении цикла пространственной динамики двухчастного региона говорить имеет смысл – с тех пор как административная граница РСФСР и КазССР стала государственной. Необходимо также вспомнить о постепенности дифференциации, даже самой непосредственной: ещё в 90-х годах старые торговые связи Тюменской, Омской и Курганской областей с областями Северного Казахстана активно поддерживались – основной интерес был к дешёвой сельскохозяйственной продукции более тёплых и плодородных районов. Серьёзных причин разрушения связей было как минимум две – кризис 98-го года (когда вдруг резко подешевела продукция российских предприятий и пошлинной защиты потребовали сельхозпредприятия Северо-Казахстанской области) и наркотраффик (Казахстан и Юго-Западная Сибирь – транзитные территории для наркоторговцев – в Средней Азии и Афганистане районы производства, Среднее Приобье – один из крупных рынков сбыта).

В условиях очередной фазы дифференциации начинаются самостоятельные процессы в каждой части региона – в Северном Казахстане – это в основном приток новых мигрантов в города из южных частей и сельских районов страны, к северу от границы – поляризация развития (пока можно говорить только о бурном развитии Тюмени и внерегиональной столицы – Екатеринбурга, Курган и особенно Омск пребывают в упадке, последний во многом в виду утраты старых связей). Объединяющий части региона процесс - вторая волна эмиграции русских из Северного Казахстана – более слабая и постепенная, связанная с разницей социального обеспечения и статуса по разные стороны границы и возможностью реализации возвратных механизмов миграции (возвращается старшее поколение, люди ехавшие на Целину с Урала и Сибири, у которых ещё сохранились в тех местах, откуда они уехали, какие-то возможности для закрепления, за ними следуют дети и иногда внуки). Можно также говорить и об общих трендах перераспределения потенциалов и зон влияния городов региона. На смену аутсайдеру в списке российских городов-миллионеров Омску (характерно, что его собрат по нижней части рейтингов Волгоград также потерял часть региональных связей за казахской границей) в качестве нового центра южной части региона очевидно готовится новая столица Казахстана. Эта угроза ещё была заложена в планах развития хрущёвского Целинограда, однако, 250 тысячный город мог быть к 80-м годам максимум первым среди равных в череде прочих североказахстанских городов. Неожиданно дело Никиты Сергеевича было продолжено первым и пока единственным президентом Казахстана – уже сейчас население города выросло до 520 тыс. жителей (уровень Тюмени, при, кстати, похожих источниках финансирования развития) и поставленные планы взять планку в миллион жителей, очевидно, в перспективе 15-20 лет будут реализованы.

Иронично, что аналогичные планы (достичь ставшего в последние 10 лет заветным миллиона) ставятся и для Тюмени – внерегиональной столицы Среднего Приобья, попавшей в список 14 приоритетных для развития городов Минрегиона. Пока не очень ясно, каковы будут последствия этой полубезумной затеи, как неясны и новые макротренды развития постсоветского пространства (сохранение нынешней потребительской псевдорыночной экономики с нефтегазовым движком или новое издание административно-командной системы), но в любом случае самыми актуальными вопросами для региона остаются проблемы сроков и форм новой интеграции, единства и провинциализации, внутреннего потенциала и конкуренции соседних регионов и внерегиональных столиц.